Минувшие дни... То опавшими листьями
Недвижно лежите, укрыты порошами...

АрхивЪ

"Четыре дня в деревне псового охотника" (охота по волкам)

Посвящается П. И. Танееву

Я должен вас предупредить, читатель! Если вы не псовый охотник – не читайте мой рассказ. Он вам покажется скучен. Не найдете вы в нем ни трагических, ни особо комических сцен, которые часто любят прибавлять, для возбуждения интереса, наши рассказчики. Я писал свой рассказ, придерживаясь строго истины, так как записал его тогда же вкратце в мою записную книгу, не прибавляя и не выпуская ничего, что произошло на самом деле в мое четырехдневное пребывание в деревне одного помещика. Я даже местами целиком передаю разговоры, сохраняя точность выражений, записанных мною тотчас же, которые только и будут понятны настоящему псовому охотнику.
Если же вы в самом деле охотник, то наверно не без интереса прочтете мое точное изложение того, что в действительности происходило на охоте, и вас, конечно, заинтересуют некоторые типы, хотя намеченные мною легкими штрихами, но ясно показывающие, что удаль, молодечество, доходящие иногда до самозабвения, развивают в человеке беспрестанную опасность – гладь, конь, зверь, травля, непроглядная ночь… Что же касается до вас, читательница, то, пожалуйста, и не начинайте мой рассказ, так как тут вы не найдете ни романа, ни любви, а наткнувшись на какое-нибудь несалонное выражение борзятника или доезжачего, наверное, сделаете гримасу и воскликнете с негодованием: «Fi, quelle horreur»*.

I

Пора, пора! рога трубят;
Псари в охотничьих уборах
Чем свет уж на конях сидят,
Борзые прыгают на сворах.

Пушкин

В конце сентября 188… года я должен был несколько дней прожить в губ. гор. Вл-ъе. Погода стояла летняя, и если бы не желтые листья на деревьях бульваров, то думалось бы, что июнь месяц был в полном разгаре. Термометр поднимался до 18°R. Я жил в так называемой «Кофейной гостинице». Скука была томительная, а вместе с тем уехать было нельзя. Осмотрев соборы, бульвары, монастыри, побывав два вечера в клубе, где не более 6-7 человек играли в винт по пятидесятой или даже по сотой, я занялся чтением и почти не выходил из номера гостиницы. Каждое утро рано я видел в окно двух чиновников какой-то палаты или управления, возвращающихся с купанья. Один – здоровый, толстый, с окладистой рыжей бородой и красным лицом; другой – худой, желтый, высокий, как ивовый хлыст. Мне при виде их всегда приходила мысль, что худой не выдержит сентябрьского купанья, и мне, наверное, придется быть свидетелем его похорон.

После обеда я обыкновенно открывал окно и, закурив сигару, садился смотреть на проходивших мимо гостиницы дам, которые толпами ежедневно отправлялись гулять на бульвар. Однажды, подойдя вечером к окну, я увидел массу народа, любовавшегося на поданную к подъезду гостиницы тройку. Тройка была действительно замечательная. Никогда не видел я так хорошо собранной тройки. Вообразите себе лошадей вершков 4-х росту, темно-серых, в больших черных яблоках, с белыми, как снег, хвостами и гривами. Красавец коренник – приземистый, широкий, – тип старого орловского рысака. Две легких, как серны, пристяжки, с длинными, высоко поставленными шеями, с кровно-арабскими головами, сильным оскалом и налитыми кровью, большими, навыкате, черными глазами. Каждая жилка, отделяясь, ясно видна была на их телах. Небольшая коляска, обитая синим шагренем, ясно носила на себе печать петербургской работы лучшего мастера. Чисто ямская, загородная сбруя с серебряными бляхами и разноцветными кистями, с широкой расписной дугой и подвязанным колокольчиком придавала лошадям необыкновенно красивый вид. Высокий молодой ямщик с небольшими темными усами, в черной бархатной безрукавке и темно-голубой шелковой рубашке молодцевато сидел на козлах, заломив на один бок высокую ямскую шляпу, отделанную лентами и павлиньими перьями. Смирно стоял коренник, помахивая изредка головой и позванивая подвязанным под шеей бубном-глухарем, как будто сознавая всю важность исправляемой им должности. Пристяжные, напротив, ни минуты не стояли на месте – беспрестанно нервно тропотили всеми четырьмя ногами и даже часто поднимались на дыбы, но при этом ни одно колесо коляски не двигалось с места. Забрав вожжи в одну руку и закурив папиросу, ямщик, по-видимому, не обращал никакого внимания на выказываемое пристяжными нетерпение. Видно было, что он – артист своего дела и тройка вышколена на славу. Мальчик, одетый в кавказское с серебряными патронами и кушаком платье, в папахе, с кинжалом за кушаком стоял у подножки коляски.

Камердинер, или дворецкий, привинчивал важу к задку коляски и укладывал вещи.

- Коридорный, коридорный! – кричал я в окно вышедшему на подъезд лакею гостиницы. – Чья это тройка? – спросил я, когда тот вошел в мою комнату.

- Г-на N, помещика, – ответил он.

- Разве он живет в деревне?

- Осенью-с, охоту любят-с… волков гоняют, а то в Петербурге живут, – прибавил он.

Коридорный вышел и я снова загляделся на тройку. Долго стояла она у подъезда. Несколько раз выходил камердинер: посмотрит в коляску, поправит подушку сиденья, потрогает важу и снова возвратится в гостиницу. Барин все не выходил. Я хотел приказать подать мне самовар и только что приотворил дверь номера, как в коридоре увидел N, который шел с каким-то молодым человеком и, видимо, меня не замечая, продолжал начатый разговор. Я только мог расслышать несколько слов, которые он сказал, обращаясь к провожавшему его молодому человеку.

- Нет, я не приеду. Передай ей, что я не так здоров и не мог выехать на станцию. Она проедет здесь завтра с вечерним поездом. Он стоит, кажется, полчаса? Пожалуйста, поезжай на станцию и повидайся с ней; скажи, что, может быть, увидимся в Риме. Я осенью, вероятно, буду в Италии, – прибавил он, передавая какую-то бумагу молодому человеку.

- Выезжай завтра на поезде – нехорошо! – возразил тот.

- А когда мы, друг мой, с тобой делали что-нибудь хорошее? – сказал N. – Готово? – спросил он камердинера, выходя на подъезд гостиницы.

- Готово-с, – ответил тот, снимая шляпу.

Казачок, по-военному приложив руку к папахе, смотрел барину в глаза. Нехотя как будто сел тот в коляску и долго разговаривал с провожавшим его господином, а пристяжные беспокоились все больше и больше. Наконец он пожал ему руку и громко сказал: «Пошел». Не успел ямщик перебрать вожжи, как вся тройка, видимо, привыкшая к слову «пошел», взвилась на дыбы и с места вихрем понесла коляску по улицам города. Когда коридорный подал мне самовар, я начал его расспрашивать об охоте N, о которой много слышал от охотников как о хорошо организованной охоте. Будучи сам страстным охотником, я выпытывал у коридорного разные подробности, но он, несмотря на словоохотливость, мог только объяснить мне, что он охоту раз видел, так как целый день она стояла в городе, что «собаки – сила, все больше длинномордые, верховых тоже человек, должно быть, пятнадцать или больше и что гоняют все волков; много живьем берут, мужики сказывали, и страху у них нет, отчаянный народ, – свяжут волка, как теленка, в телегу да и домой; господ тоже туда много на охоту ездит», – прибавил он.

- А далеко отсюда до его деревни? – спросил я.

- Верст 25, должно быть.

- Дорогу ты знаешь?

- Никак нет-с, я не знаю, а всякий ямщик знает.

Ночь я спал плохо. Шум в коридоре по приезде пассажиров с пришедшего поезда разбудил меня, и долго я не мог заснуть. «Съезжу-ка дня на два к N, посмотрю охоту и лошадей», – думал я.

Рано утром я послал коридорного привести мне ямщика, и через десять минут он ввел ко мне бородатого, небольшого мужика, сказав:

- Ямщик Чижов пришел…

Подрядив ямщика свезти меня только в деревню, а не обратно, я часа через два уже трясся по мостовой В. в громадном рыдване, в котором до прохода железной дороги ездили купцы, окруженные пуховиками и подушками, на Нижегородскую ярмарку. На самом краю длинного облучка, только касаясь его небольшою частью тела, сидел Чижов в желтом, с поднятым воротником, кафтане и меховой шапке, несмотря на теплую, почти летнюю погоду.

Тройка разношерстных кляч мелкой рысью вывезла меня за заставу. Я поблагодарил Бога, что кончилась мостовая, но не успели мы проехать и двух верст, как я пожалел мостовую.

- Неужели все время будет такая каторжная дорога? – спросил я.

- Еще хуже будет, – ответил ямщик.

И действительно, проехавши верст 10, я был совершенно разбит. Рыдван наш качало из стороны в сторону. Колеи по ступицу беспрестанно производили такие толчки, что мне обеими руками приходилось держаться за перекладины тарантаса. К довершению всего этого, попадавшиеся навстречу и попутные мужики, даже порожние, ни за что не хотели свернуть, несмотря на увещевания и брань моего ямщика, и каждый раз, когда приходилось выворачивать тарантас из колеи, я думал очутиться под тяжестью чижовского рыдвана. Наконец я не выдержал и выругал, погрозив палкой, ехавшего с пустой телегой мужика. Тот, тотчас же свернув, крикнул шедшему впереди около воза парню: «Сворачивай, Микитка, ишь палкой хочет».

- Что за скоты, – сказал я.

- Набалованы очень, – ответил глубокомысленно ямщик. Через несколько минут он остановил лошадей.

- Под гору-то слезете? – спросил он.

- Слезу, слезу, – крикнул я, обрадовавшись, что можно хотя несколько шагов пройти пешком.

Мы стояли около обрыва, обросшего справа и слева крупным хвойным лесом. Почти стеной спускалась дорога в долину; внизу текла небольшая речка, через которую перекинут был плохой узенький мост, а затем за мостом также круто, извилисто поднималась дорога кверху. Местность была очень живописна. «Нужно быть фокусником, – подумал я, – чтобы спуститься с такой горы и попасть на мост; малейший поворот вправо или влево, и полетишь с обрывистых берегов речки в такую пропасть, из которой уже живым, наверное, не выберешься».

- Прошлое воскресенье тут охота была, – сказал ямщик, указывая на правую сторону обрыва, – я какого-то енерала петербургского на охоту к барину возил. Четырех волков в ту пору придушили.

- Из ружья что ли убили?

- Нет, собаками душили. Ну уж и собаки, дуй их горой. Одного волка под самый почти тарантас загнали. Я стою эдак вот, смотрю, а черный кобель в ухо вцепился, так на нем и повис. Мальчишка сейчас подскакал, с лошади кубарем и палку волку в рот. Ах, черт тя дери, связал, у тарантаса бросил и шабаш, брат, а сам, значит, собрал собак на ремешок, на лошадь и поскакал кверху, туда вон.

- Много собак-то было?

- Кто ж их знает, – ответил он и стал спускаться вниз. Я пошел сзади.

- Ишь, чтоб те пристрелило! – ворчал он, дергая за вожжу белую пристяжную, которая жалась к кореннику, желая о припряг почесать шею.

До середины горы все шло благополучно, коренная упиралась и на спине держала весь этот грузный тарантас, но на самом крутом месте ей, очевидно, надоела эта непосильная работа, и она, недолго думая, пустилась со всех ног, увлекая за собой пристяжек. Напрасно почти лег Чижов в тарантас, подбирая наскоро вожжи. Тройка карьером несла вниз.

- Не попасть ему на мост, ни за что не попасть, – мелькнула мне первая мысль, и я благодарил Бога, что вылез из тарантаса. Когда тройка была уже близ речки, я невольно закрыл глаза.

Вдруг страшный треск. Тройка проскакала по мосту, и я уже увидал ее на другом берегу реки. Остановившись, Чижов слез с козел и поправлял покривившийся припряг и сиделку на кореннике.

- Ну, я думал, друг любезный, что ты полетишь вниз, – сказал я, подходя к нему.

- Зачем, – тут убьешься, – ответил он хладнокровно. – Ишь, гладкий черт, – продолжал он, указывая на коренника, – замотал башкой-то да и навскачь.

Долго мы молчали. Вдруг ямщик, повернув вправо, стал опять спускать с горы.

- Стой, стой! Я вылезу, – закричал я.

- Ничего, сидите, – ответил он. – Теперь лучше дорога-то будет, на проселок свернули.

- А еще далеко?

- Нет, верст шесть всего.

Через несколько минут ямщик обернулся ко мне:

- Трубочку закурить можно? – спросил он.

- Сделай милость – кури.

- Вот сейчас на гору поднимемся, увидим: барин дома ли. Чай, поди, на охоте, – прибавил он.

- Как же ты увидишь?

- А, значит, на дому такой шест пристроен и хлаг на шесте. Если хлаг висит – дома значит – это верно, а как за вороты – мальчишка сейчас на крышу и хлаг по веревке спущает.

- Дома, – сказал он, когда мы въехали на гору.

Я увидел невдалеке большой густой парк, а в середине – красную крышу, на которой развивался разноцветный флаг. Мы еще раз спустились под гору. Все исчезло: и парк, и дом. Проехав вброд маленькую речку, мы постепенно начали подниматься в гору, и перед нами открылся большой парк с роскошными столетними деревьями.

- Кобылы пасутся, – показал мне ямщик, увидав вдалеке ходивший табун. – Уж и лошади, такие животы, страсть, – говорил он, покачивая головой.

Мы въехали в тенистую аллею, затем круто повернули влево, проехали мимо каменных конюшен и других строений, выехали на большой двор и остановились у подъезда барского дома. Десятка полтора собак, дворных, легавых и борзых, бросились с лаем на нас. Выскочило несколько человек и отогнали собак. Один борзой щенок, не желая угомониться и завывая, подняв кверху голову, продолжал лаять.

- Дома барин? – спросил я вышедшего лакея.

- Не могу знать-с. Сейчас камердинера пошлю-с.

Явился камердинер, которого я накануне видел около коляски. Он вежливо мне поклонился. – Барин дома-с. Пожалуйте. Только теперь они заняты. Возьми чемодан, – обратился он строго к одному из вышедших откуда-то разного вида людей. Я посмотрел на часы.

- Больше четырех часов ехали.

- Скверная дорога, – сказал он.

- Адская.

Мы вошли в дом. Дом был старинный, барский, светлый, с высокими комнатами и большими окнами. Мне пришло в голову, что этот дом напоминал тот, про который наш знаменитый поэт сказал:

Почтенный замок был построен,
Как замки строиться должны:
Отменно прочен и спокоен,
Во вкусе умной старины.

Пройдя залу, которая заменяла столовую, мы вошли в большую гостиную. В середине была дверь на балкон, окруженный цветником с массою разнообразных цветов. Несмотря на изящество убранства, комната эта имела совсем нежилой, холодный вид. Через гостиную прошли мы в большую комнату с низкими диванами, простыми венскими стульями и письменным столом. На стенах развешаны были картины охотничьего содержания, над камином – большое зеркало. Сюда принесли мои вещи. Я отворил дверь балкона, который выходил во двор. Вид был красивый. Кругом большого двора парк; направо – флигеля, избы, конюшни, сараи и другие службы. Прямо против балкона – два небольших пруда, разделенные широкой плотиной; за прудом – громадные каменные конюшни, а дальше бесконечно тянется парк и кольцом огибает всю усадьбу. Перед конюшней несколько конюхов закладывали в беговые дрожки вороного рысака. На прудах полоскались утки. Много разнообразных собак и лежало, и таскалось по двору.

- Прикажете чаю или закусить угодно? – спросил меня камердинер. Я попросил рюмку водки.

- А главное, нельзя ли посмотреть лошадей и собак?

- Сейчас я Александра Васильевича пришлю, – сказал он.

Пока какой-то мальчишка в сером казакине со светлыми пуговицами подал мне умыться, и я переменял платье, в комнату вошел старик, – очевидно тот, кого камердинер назвал Александром Васильевичем. Это был человек на вид лет шестидесяти, среднего роста, с белыми, как снег, волосами и такой же окладистой бородой. Красивые голубые глаза его сохранили блеск и имели тот приветливый взгляд, который сразу возбуждает к человеку симпатию. Умное и вместе с тем доброе лицо с правильными очертаниями внушало и доверие, и выказывало некоторую хитрость. Седую свою голову он держал немного набок. На нем был длинный, черный люстриновый пиджак, из бокового кармана которого торчал кончик маленькой трубки. Это был один из редких оставшихся экземпляров управляющего, воспитанного при, блаженной памяти, крепостном праве. Он низко мне поклонился; я подал ему руку. – Александр Васильевич? – спросил я.

- Так точно-с. Александр Васильевич Кругликов, – прибавил он. – Вы из Петербурга изволили приехать? – обратился он ко мне.

- Нет, теперь не из Петербурга. Вот что, почтеннейший Александр Васильевич, нельзя ли посмотреть собак и лошадей?

- С большим удовольствием – можно. Пожалуйте закусить, а потом и пойдем. Петрушка, – обратился он к мальчишке, который развешивал мое платье, – беги к Василий Егорычу, скажи, чтобы собак до меня не кормили, а Морозову скажи, чтоб проездку кончал, к выводке готовил.

- Слушаю-с, – ответил мальчишка, видимо обрадовавшись, что можно избавиться от дальнейшей уборки моего платья и, опрометью спустившись с балкона, побежал на противоположную сторону двора по направлению к конюшням.

Мы вошли в столовую.

На мой вопрос, охотник ли он, Александр Васильевич ответил, вздохнув:

- Травлю-с.

Когда старик подал мне стакан чаю, я спросил его:

- А вы выпьете?

- Стаканчик выпью, – ответил он и вынул из кармана большую деревянную табакерку, в которой оказался мелко наколотый сахар.

Зная хорошо, сколько интересного можно услыхать из уст такого старика-охотника, я старался вызвать его на рассказы. Долго мне не удавалось; наконец, предполагая, что, быть может, водка развяжет ему язык, я предложил ему рюмку.

- От роду ничего не пью-с, – ответил он мне и поставил рюмку на стол.

Я подал ему папиросу.

- Благодарю-с, – сказал он, взяв папиросу. – Я больше трубочку, к простому привык, – прибавил он скромно, указывая на торчавшую из кармана трубку. – Да сам не любит – барин-то, – сказал он уже шепотом, прикрывая рот ладонью.

- Я вон все к амбару курить-то хожу и рот после водой выполощу, так нет-таки услышат. Ты, говорит, опять этой дряни накурился. Трехрублевый табак покупали мне, сигары возили, только, говорит, брось эту гадость, махорку-то. А я привык, – без нее не могу, – кончил он, вздохнув.

Я хотел уже предложить ему идти на псарный двор, потеряв всякую надежду вызвать его на рассказы, как вдруг случайный мой вопрос сразу развязал ему язык.

- Я думаю, тяжело уж вам верхом-то ездить? – спросил я.

- Мне-то? – сказал он, как будто обидевшись. – Еще молодой-то за мной потягается, нет еще упачкается. По две недели травлю, только на ночь с лошади и слезаю. С двенадцати лет на лошади-то, – привык. В отъезжее за полтораста верст ездим, никогда в тарантас-то не сажусь…

И пошел мой старик. Тут я узнал от него, что он несколько раз падал с лошади. Раз два ребра переломил, другой раз – руку. – А один раз, – прибавил он, – ничего не сломал, да хуже было. Головой треснулся; лису травил да в пеньки и попал. Шесть недель вылежал. Только вот теперь долго скакать не могу али в гору скоро идти – задыхаюсь. Доктор, этта, говорит, – вам, говорит, травить надо бросить, – и поп наш пристал: брось, говорит, Александр Васильевич – Как, говорю, бросить? двух веков не проживешь? – Конечно, говорит, не проживешь, доктор-то говорит. – Ну так как же, говорю, бросить-то? Только и живешь для того, чтобы потравить, а тут – бросай!.. А попа-то по-русски послал. Да нешто он, косматый, понимает – что значит травить-то? Как ведь веселит-то! Как его, косого черта, швырять начнут, – как веселит! Али волка увидишь, али лису травить начнешь.

- А нынешний год много волков взяли?

- Три взводка взяли, четырнадцать штук и с переярками, со всем. Теперь близко волков нет. В Васильеве тут у нас ушло два молодых, да должно быть далече свела, проклятая. Пять ночей Василий Егоров ездил, да нигде подвыть не мог, – увела должно далеко. Теперь в отъезжее пойдем – близко волков нет.

- А вы нынешний год сколько волков затравили?

- Я всего двух – сказал он скромно. – В понедельник под Зыковым переярка затравил, – прибавил он, вздохнув. – Пришли мы, значит, рано утром. Расставил нас Василий Егоров, объехал остров, подъезжает ко мне. Стойте, говорит, Александр Васильевич – берегите – не дыши, говорит. Место хорошее, – если молодой не попросится, переярок верно сунется. Я, говорит, барина хотел поставить на это место, да не пожелали: стали, говорит, в овраг на матерого. Стой, говорит, а я прямо на гнездо насяду. Я, говорит, логова знаю.

Мне хотелось спросить, кто это Василий Егорович, но я боялся прервать начатый рассказ.

- Вижу, Василий Егоров с Иваном в остров, – продолжал старик – поехали и выжлятники за стаей тоже. Только посунулись в остров-то – разомкнул Иван гончих. Выжловка Затейка добыла, слышу, Иван наваливает: к нему, к нему! Как заварит вся стая, так сердце у меня и замерло. Вдруг, слышу, Иван кричит: стой, стоять! – и рог выжлятникам сбивать подал. – Ну, думаю, неладно, на зайца натекли. Да и слышу далеко, а слышится – барин травят и стремянной на драку подает. Вижу – Морозов поскакал к барину-то. – Ну, думаю, матерого шумовым травят. Эх, черти, испортили дело. Только выскакали выжлятники, сбили стаю – и в остров. Слышу, Орало голос отдал. «К нему!» – кричит Иван. Гончие подвалили, – и рог по красному подают. Приподнялся я эдак на стременах-то, а сам и не дышу, так и замер. Вижу – сын мой, Николай, травит в гору, молодого, должно быть. Пират с Милкой так его и швыряют; да направо-то как взглянул, а на меня прямо в штык переярок… Прошу покорно!.. Леонтий стоит на горе да шапкой мне показывает, а я вижу, чего уж, да собаки никак не пометят, проклятые, за кустом-то. Как Победим пометил, я свору-то отдал, да и зачал травить, – ну-ка его, говорю. А Варвар, – черно-пегий кобель у меня на своре ходит, черт его дери – не пометил, да зря, дьявол, вправо и поскакал, не по собакам. Доехал Победим, как зачал его со Стрелкой швырять, да никак и не усилятся. Спасибо Варвар-то на перекоски и подоспей, в шиворот да и кубарем. Злобный кобель Варвар-то. Что же? Ведь стряхнул-таки, подлый!.. Да нет, врешь, погоди маненько… Варвар-то справился, да опять в шиворот. Стрелка за гачи, а Победим в ухо, ну и растянули. Мы вдвоем с Леонтием насилу на лошадь втащили, какая махинища!.. Весело, право весело – на что лучше, – прибавил он, улыбаясь. – А вы, значит, охотник? – обратился он ко мне с вопросом.

- Охотник, Александр Васильевич, охотник. Прежде и борзых держал, люблю потравить. Сколько же вы волков в тот день взяли?

- Пятерых – ответил он, вздохнув.

- Ну, а барин-то затравил матерого?

- П-р-о-т-ра-вил, – сказал он шепотом, приложив руку ко рту, как будто для того, чтобы никто не услышал. – Да нешто его, черта, скоро затравишь, матерого-то? Нет, погоди маленько!.. Стряхнет какая-нибудь хватка, стряхнет, подлец. Я вот сорок лет травлю, да только двух и видел, как затравили, и то нажравшись были, даже блевать начали, а собак перегадили. Ружьем брали – это точно. Кто это говорит, так, полагаю, зря болтают. Да не пора ли на псарный? Сам-то не скоро выйдет. Писать начнет, либо читать – шабаш, – сказал он, махнув рукой. – Пальто-то наденете?

- Тепло, Александр Васильевич, так пойду.

- Тепло-то оно точно тепло, а все бы лучше. Рассказывают, что хохол летом в шубе ходил. Ему и говорят, что ты, дурак, в шубе-то? а он: я, говорит, мерзлых видал, а пареных что-то не видел. – И старик захохотал добродушным, заразительным смехом. Войдя в коридор, он пошел на цыпочках и, указывая на затворенную дверь, мимо которой мы проходили, едва слышным голосом сказал:

- Кабинет, сам тут сидит. – Не заложить ли тележку? – спросил он.

- А далеко до псарного?

- Недалече, а побольше версты будет.

- Пешком пойдемте.

- Сюда-с, – сказал он. – А позвольте спросить, как вас звать?

- Петр Николаевич.

- Мы садом, Петр Николаевич, пройдем. И старик отворил калитку сада.

В это время подбежала небольшая серая борзая сучка, полукрымка и, поласкавшись, заложив уши, пустилась вперед.

- Моя Стрелка. Стрелка, на! – крикнул он. Сука на вид была неважная, но, не желая обидеть старика, я сказал:

- Хорошая сучка.

- Резва, – сказал он, покачивая головой, – ну и прутка.

II

Проходя хорошо вычищенными дорожками цветника с бесчисленными клумбами разнообразных цветов, мы пошли узкой тропой заросшего тенистого парка со столетними кедровыми деревьями и через березовую рощу вышли на окраину парка. Очутившись в чистом поле, я невольно остановился: вид был замечательный. Налево под горой текла серебристой лентой небольшая извилистая речка, на одном берегу которой живописно приютилась ветхая водяная мельница; наверху горы, на противоположной стороне, выглядывала из массы окружавшей ее зелени небольшая деревня, а немного правее, подальше, на высокой крутой обрывистой горе, густо поросшей сплошным дубняком с зелеными и ярко-желтыми листьями, на самом верху, видна была площадь, окруженная белой оградой с величественно стоявшей посредине белой церковью и высокой колокольней. Еще правее, среди бесконечных садов, раскинуто было большое село; с боку его – церковная ограда с полуразрушенными зданиями и большим храмом, окруженным кладбищем.

- Что это за село? – спросил я, указывая на разрушенные церковные здания.

- Упраздненный монастырь, – ответил старик. – А вон наш псарный, – прибавил он, указывая на видневшуюся прямо вдали небольшую сосновую рощу с деревянными зданиями, выкрашенными серой и красной красками.

- Какой чудный вид!

- Да, далече видно, – сказал, вздохнув, Крутиков.

Через несколько минут мы подходили к роще. Штук шесть или семь гончих щенков с лаем бросились на нас.

- Стой, стоять, – послышался детский голос из рощи и вслед за этим выбежал мальчишка с арапником и, прогнав щенков, снова скрылся в роще.

Мы подошли к выпуску. Около дверей выпуска стоял человек, на вид не более лет 50-ти, обросший рыжей, окладистой, с небольшой проседью бородой, высокого роста, отлично сложенный, широкоплечий, с необыкновенно умным выражением лица. Серые, хитрые глаза его так и пронизывали вас насквозь. Он был в черной короткой суконной поддевке, подпоясанной ремнем, с трубкой в зубах. Увидав нас, он быстро спрятал трубку, не погасив ее даже, в боковой карман. Рядом с ним стоял небольшого роста коренастый парень лет 20, в желтом суконном казакине, в ярко-красной с серебряным околышем фуражке и большим рогом через плечо. Немного поодаль два мальчишки, в точно таких же казакинах и фуражках, стояли с распущенными арапниками. При нашем появлении все сняли шапки, но никто не двинулся с места.

- Собак надо показать, Василий Егорыч, – обратился Кругликов к рыжему мужику.

- А барин не будут? – спросил он мягким, нежным голосом.

- Нет, они заняты.

- Иван, – крикнул Василий Егорыч, посмотрев на молодого парня сразу изменившимся строгим, твердым голосом, – давай гончих в рощу!

- Выжлятники! – прибавил он уже совсем грубым голосом и строго посмотрев на мальчишек, – отпирай выпуск, гончих в стаю, к рогу.

Видно было сразу, что это был настоящий придворный: умел и повиноваться, и повелевать. Все бросились к дверям выпуска.

- А вы доезжачим служите? – спросил я Василия Егорыча. – Наденьте шапку, – прибавил я.

Но он не послушался и стоял без шапки.

- Никак нет-с, – ответил он мягким приятным тенором. – Иван ездит доезжачим, вот этот парень, что тут стоял, а я ловчим езжу. Стар я, не могу – седьмой десяток уже пошел. Ну и хвор опять, простужен весь, ноги больно замучили, ревматизм значит, и от лошадей большое страданье имел. С лишком 40 лет выездил у графа Николая Петровича Апраксина выжлятником сперва и доезжачим да вот здесь у барина уж сколько лет. Известное дело – такая должность, всего примешь: по трое суток мокрый, не разувавшись, ну и под лошадями много раз бывал. Все видел-с, и теперь приходится на подвывке-с, всяко бывает, иногда тоже много примешь. Ну, а на лошадь теперь только по волку сажусь, а то с ружьем мне барин дозволяет; ни по зайцам, ни по лисе не езжу. Я не верил глазам. Передо мной стоял знаменитый апраксинский доезжачий Василий Егоров. Сколько чисто легендарных рассказов слышал я от старых охотников об этом лихом артисте-доезжачем. Он слыл между охотниками не только знатоком своего дела, но даже почти колдуном. Я помню, мне рассказывал один почтенный старец-охотник, какой фурор произвел Василий Егоров, когда его выписали со стаей в Москву, во время коронации покойного Государя. О приездке стаи рассказывали чудеса. Я воображал, что он умер, и никак не думал увидать его на псарном дворе.

Я с каким-то немым удивлением смотрел на этого человека, так, как смотрел бы заядлый музыкант, если бы перед ним вдруг появился Моцарт или Бетховен.

- Так это вы, Василий Егоров, апраксинский доезжачий? – спросил я, опять-таки сомневаясь и не веря глазам. – Так точно-с, я самый. Давай скорей! – крикнул он Ивану.

Из выпуска показался Иван: у ног его штук тридцать гончих без смычков, сзади два выжлятника.

- Стоять, в кучу! – крикнул Иван, и вся стая сжалась в кучу. Небольшие, разношерстные гончие, с хорошими ногами и кверху загнутыми хвостами, далеко не отличались красотой. Разнообразие шерсти было удивительное: тут были и черные с подпалинами, и красные, и черно-пегие, и красно-пегие, а больше всего – неопределенно-мраморного цвета и серо-пегие.

- Какая у вас порода? – спросил я Василия Егорова.

- Давно уж мы помешали: вязали арлекинов с костромскими и с апраксинскими, – ответил он.

- Красоты в собаках нет, – заметил я.

- За красотой не наблюдаем-с. В работе зато хороши-с. Злоба и ноги при собаках, опять параты, на вынос все. Изволите в поле ехать?

- спросил он меня.

- Не знаю, я еще с барином не видался.

- Завтра можно выехать. Конечно, так будем говорить, волков поблизости нет, ну а лисичку где-нибудь застанем-с.

- Ну, а голоса как в стае-то?

- Голоса средственные… как сказать, есть и редкоголосые, есть и с заливом: вот сейчас, эта выжловка, вот, будем говорить, – этот выжлец, – начал он перебирать собак, показывая рукой.

- Параты? – спросил я.

- Не пеши-с. Пеших барин не любят. Сейчас и на веревку-с.

- Кто же у вас тут мастера-то?

- Мастера есть. Вот выжлец этот, – показал он, взяв у Ивана арапник, на черного с большими подпалинами головастого кобеля: «Громило» кличка. Вот «Будилка», серо-пегий, опять «Фагот», выжловка «Флейта», скорее всех добудет – полазиста очень. У нас полазу много, даже слишком много-с. По зверю опять все хорошо держат. Злобны собаки-с. Теперь борзых прикажете-с? – спросил он и тронулся вслед за Иваном с гончими в выпуск.

- А часто выезжаете в поле? – спросил я Кругликова.

- Как случится, зря, – ответил он. – Сядет иногда читать и не оторвешь. Самое-то время, а он – читать. Год дожидаемся этого время – точно зиму-то не начитается; а то другой раз недели на две затопят в поле и отдыху нет. Станешь говорить: собакам, мол, и лошадям отдохнуть бы надо. Ничего, говорит, отдохнут. А я так думаю, что это пустое дело – эти самые книги. Вот газеты я люблю читать: там про царскую фамилию часто пишут. А вы видели государя? – спросил он вдруг меня.

- Как же, несколько раз!

- А мне так не довелось, – сказал старик, вздохнув. Видно было, что это его очень огорчало. – Умрешь, да так и не увидишь, – прибавил он.

В это время молодой, высокий, статный мужчина вывел на своре трех борзых.

- Это сын мой, Николай, – отрекомендовал Кругликов, – с борзыми ездит. И он, указывая на собак, прибавил:

- За старшим кучером, за Василием Ивановым, эти собаки-то, да еще сучка, псовая, на дворе ходит – половая.

Два псовых больших кобеля, выведенные Николаем, – один полово-пегий, другой муругий – и серенькая сука не отличались особой красотой, недостатков было много: у одного был лоб широк и мало ребра; .другой был немного подуздоват и скамьист; ноги были хороши.

- Давай теперь твоих, Коля – сказал старик Кругликов. Крутиков привел двух густопсовых кобелей и псовую серенькую

сучку. За ним вышел и Василий Егоров.

Серо-пегая сучка была безукоризненных ладов – просто красавица. Я не обращал внимания на кобелей и любовался сукой.

- Кличка – Милка, – сказал старик Кругликов.

- Хороша, хороша сучка! – повторил я. – Щипец какой славный!

- А стоит как! – посмотрите, – начал Василий Егоров, – на ноготках, комочек – прибавил он, поднимая лапу суки. Ну, опять, правило в порядке-с, – добавил он, вытягивая хвост. Сучка-с резва и прутка-с, сука приятная. Опять же сила… в суке браковать нечего. Так считаю я, теперь это самая резвая свора.

- Моя резвее, – сказал старик Кругликов, сердито посмотрев на Василия Егорова, – и добродушное лицо его сразу приняло злобное, вызывающее выражение.

- Ну, я так полагаю, – возразил Василий Егоров, – что барская свора будет резвее, конечно еще щенячью скачут, что с них взять? Теперь так будем говорить, Василия Иваныча половая, думаю, выедет из-за ваших, ну, опять вот эта самая сука Милка…

- На словах-то все выедут, – перебил Кругликов, – а вот на деле-то, в поле-то потягайся.

- Покажите-ка ваших, покажите, Александр Васильевич, – сказал я, чтобы прекратить спор.

- Выведи, Коля, моих. Моей своры резвее нет, нет! – сказал утвердительно Кругликов. – Что теперь сучка, что Победим, ну а по зверю Варвар уж не спустит, – нет, погоди маненько.

Вышеславцев Аркадий Сергеевич, 1895 год.

размещено на http://hornmaster.ru [ 19 Июля 2012 г. ]


Все материалы


...Если охота предполагается на чуткого красного зверя, то лазы следует занимать, соблюдая тишину. Вдоль опушки ходить в таком случае не годится: зверь, в особенности шумовой, который идет часто очень тихо, может зачуять след и свиться с лаза; гораздо лучше идти на лаз подальше от опушки и становиться на место, подходя под прямым углом или вообще так, чтобы собственным следом не отшибить зверя. Без сомнения, лучшими лазами надо считать те, которые находятся по ветру из острова; ...  Далее...


МАСТЕРСКАЯ ОХОТНИЧЬИХ РОГОВЪ

"Мастерская охотничьих роговЪ"
В. Головешко и П. Чукавина

Все права защищены. Санкт-Петербург. 2010 год