Минувшие дни... То опавшими листьями
Недвижно лежите, укрыты порошами...

АрхивЪ

"Мемуарчики борзятника"

ЗАРОК

Зарекалась свинья

(Известная русская поговорка)

Август. Самый разгар уборки, возки и молотьбы хлеба. Зной палящий. Время для уборки такое, что лучшего нарочно не выдумаешь; зато для сева нужно бы перемочечек, а то зерно ложится совсем как в золу. «Хоть в золу – да в пору, и то ладно, – толкуют мужики. – До поры пролежит, а там, как хватит дождичек, напоит кормилицу, мать сыру землю, ржица-то и вскочит, что твоя щетинка!» Напуганный ненастьем прошлого года, народ из кожи вон лезет, торопясь с уборкой, и кишмя кишит в полях, на дорогах и гумнах.
Стараюсь не отставать от других и я, давши зарок отдаться влечению охотничьей страсти лишь тогда, когда весь хлеб до зерна будете амбаре, и, подгоняемый непреодолимым желанием ускорить вожделенный момент «первого выезда», так усердствую, что иной день сменяю до трех верховых коней.

Чтоб не нарушить зарока, об охоте стараюсь не думать, на псарный двор не заглядываю, охотничьих лошадей не кую, строго-настрого приказав людям с собаками мне в поле и на глаза не попадаться.

До поры до времени все идет, как по маслу: весь хлеб уже на гумне… жужжит молотилка, клади, быстро убавляясь, одна за другой исчезают, сусеки наполняются зерном.

- Как думаешь, Тимофей, к первому-то кончим?! – беседую я со своим Тимофеем Листратычем.

- Раньше первого покончим! – уверенно отвечает приказчик…

Утро понедельника, 17 августа. Ветерок тянет от Дубрав, параллельно которым я на рысях спешу на хутор. Голова полна хозяйственными соображениями: беспокоюсь, все ли пришли поденщики и нервно тороплю лошадь.

Вдруг доносится жаркий гон. Останавливаюсь, прислушиваюсь: мои выжлята работают, да так жарко ведут, что у меня, видно, дух сразу захватило; рука невольно повертывает коня влево, и, сам того не замечая, направляюсь к острову… А гон все крепнет, – повели к Рожкову, свалились в него и почти сразу смолкли. Я опомнился, плюнул с досады, выпустил забористое словцо, повернул и карьером понесся на хутор…

- Вас какой-то мужчина спрашивает, прикажете взойти? – докладывает в конце завтрака девушка.

- Кого еще там нелегкая принесла?! Пошли в кабинет! – ворчу, направляясь и сам туда, будучи в самом наисквернейшем расположении духа по случаю того, что поденщики частию пришли с вечера пьяные, а частию явились поздно утром, так что у меня пропал целый уповод, и молотилку оказалось возможным пустить лишь после завтрака.

- Здравия желаю-с, Владимир Андреевич!

- А, Павел! Ты откуда?! – срывается радостный возглас при виде охотника Корбутовского.

- Александр Палыч письмо прислали… из Поповки! – отвечает, подавая запечатанный конверт.

Конверт мигом разорван.

«Дружище, Владимир Андреевич!» – читаю.

«Мне бы ужасно хотелось повидаться с тобою перед окончательным наступлением наших врагов – волков – для некоторых весьма важных материй! Было бы очень хорошо, если бы ты конечно приехал ко мне сегодня, но если почему-либо это неосуществимо, то скажи по крайней мере, могу ли я тебя и когда поймать в Рокотовке. Весь твой Александр Корбутовский».

- Ну, брат, вот что: скажи Александру Павловичу, что если ему можно, пускай он приедет нынче ко мне, а то как я завтра утром приеду к нему.

- Слушаю-с! Счастливо оставаться!..

К обеду Александр Павлович уже был у меня, и результат свидания выразился в том, что зарок – побоку, на следующее же утро кони шлются в Саратов коваться, и товарищи оповещаются о немедленном выступлении. Вечером 18-го мы уже в Верхне-Курдюме у милейшего Василия Капитоновича Соседова, а 19-го утром свальная стая в 22 смычка чепрачных и черно-пегих выжлят при семи псарях уже голосит в Долгом, окруженном 12 сворами, а лисы, забыв и про норы, и про лазы, как безумные, сыпят в чистое поле…

ВЕСЕЛЫЙ ОСТРОВОК

Я помню отрадно веселые дни…

(Из какого-то чувствительного романса)

Простояв в селе Слепцовке Аткарского уезда почти две недели в тщетных поисках за стронутым выводком волков, взяв за все это время лишь трех прибылых, затравленных на одном лазу охотником Корбутовского Карпухой, и расставшись с Александром Павловичем, повернувшим с охотою домой 8 сентября, выступаем на Идолгу. Фургон посылаем дорогой, а сами, пользуясь холодным деньком, по пути берем Идольские Угоры.

Сильный северный ветер до того резок, что, пока стая заходит, борзятники, чтобы согреться, вынуждены спешиться и до лазов пройти пешком.

Берутся Идольские Угоры в четыре наброса. Травить в трех из них приходится на узеньких, очень строгих перемычках, и лишь в четвертом, самом зверистом, поле около 1/2 версты. В первом набросе захватываем двух лисиц; одну из них без угонки вздернула Славная, бывшая в своре моего beau frere’a, или по-русски шурина, Всеволода; другая тоже было вышла на него, но, обозрив, вернулась, увела стаю назад и там, вероятно, понорилась, так как горячо ведшая гончая сразу смолкла, и более уже ни одна собака не отозвалась. В последующих набросах нашли лишь несколько русаков; четырех из них затравили и перешли в последний.

Так как на лучшем лазу были бурьянчики, делающие лаз довольно бойким, а подо мною была трехлетка, своего завода гнедая кобылка, еще плохо знающая прием и не совсем хорошо повинующаяся поводьям, то я уступил его Ванечке, точно указав, где и как стать, строго-настрого наказав глядеть во все глаза и не зевать. На враге поставил Всеволода, а сам поместился между ними в высоких и густых ржаных жнивах. Одна свора стала с наброса, и две заровнялись правой и левой опушками.

Местность представляла из себя полугорье, спускающееся одной стороной к тому острову, который брали, а другой – к которому стояли спиной. Вследствие этого зверя можно было видеть только в момент выхода из опушки и уже затем – чуть не в самых ногах.

За ветром ни гону, ни порсканья еще не слыхать, а уже в опушке заметались видимо беспокоящиеся лисы.

Вот одна из них, спустившись как раз против Ванечки во враг, скрылась, а через несколько минут появилась около его лаза. Стоит мой Ванечка и ухом не ведет. Махнув фуражкой, толкаю к нему: лиса косит еще больше на него и, наткнувшись чуть не вплоть, поворачивает назад к острову; а Ванечка умудряется не только не указать ее собакам, но даже и сам в жнивах стерять с глаз.

Пускаю ему за это надлежащее крепкое; словцо… Славная без угонки тащит Всеволоду еще русака…

Едва успеваю занять место, как вижу, одна за другой спускающихся во враг двух лис.

«Долго что-то не показываются?.. Уж не вернулись ли?!..» Нет! – вон одна жнивами катит ко мне, осторожно оглядываясь по сторонам и часто останавливаясь.

- Улю-лю-лю! – доносится из врага голос Всеволода… Моя кума – верт назад… Толкаю Дольку за нею; подлая кобылка сразу не скачет, а галопирует; собаки, за густыми жнивами и скатом, помечают лишь под островом и уже не поспевают… Сконфуженный, еду на место, – глядь – Всеволодов Урядник бежит со второченными лисой и двумя русаками, а за ним – и Всеволод с только что затравленной лисой в руках… Начинаю ловить, – не дается Урядник и пускается наутек… В острове слышится жаркий гон; нужно ждать еще кумушек… Соскочив с седла, помогаю Всеволоду собрать на свору его и моих собак, а затем скачу за Урядником, махая Ванечку на помощь. Тот стоит, как истукан…

Догоню, догоню, а захватить Урядника не могу: увертывается, подлец; моя ж кобылка злится и не слушает поводьев… Оставляю его в покое и еду за Ванечкой… Глядь – одна лиса, не дойдя до него, бежит назад в остров, а другая, саженях в пятнадцати от Всеволода, вздыбив, удивленно смотрит на него; он же, стараясь удержать рвущихся ко мне и перепутавшихся собак, стоя к ней задом, не видит…

- Ты оглох, что ли?! – обрушиваю свой гнев на Ванечку.

- Как оглох?! – слышу. – Да на меня лиса шла, я ее ждал…

Поехали вдвоем, беглеца живо изловили и через четверть часа замерли на лазах.

Опять лиса спускается во враг против Ванечки… Опять махаю, чтобы возбудить его внимание… Опять он не видит, зачем-то слезает с седла и что-то возится с собаками, а уж кума поравнялась с его лазом… Спохватился охотник, да уж поздно: и эта ушла… Выставив последнего русака, второченного Тимофеем, Виссарион начал вызывать…

Еду к Ванечке и начинаю его пушить на все корки. Достается и Всеволоду за упущение лошади… Сознавая вину, Всеволод молчит, а Ванечка так и ершится, сваливая все на бурьяны. «Тут сам черт не затравит!» – кипятится он…

12 сентября прекрасный – тихий и серенький денек. Растеряв за сильной бурей накануне в Большом Гулине гончих, так что некоторых собрали уже утром 12-го, в напуску у нас всего 61/2 смычков. Опять берем Идольский Угор. Стая кипит, кумушки сыпят, как из мешка… На Ванечкином месте стоит Василий Капитонович Соседов и одну за другою вторачивает двух лис… Я становлюсь на старом месте и, пропустив за себя, торочу маменьку, выдержавшую несколько угонок… Правее меня стоит Сережа, а на Всеволодовом лазу – Ванечка, и опять умудряется протравить папеньку… Алеша Мясников тоже привозит кумушку…

Одним духом заполевали 4 лис и 2 русаков и, очистив Угор дотла, возвращаемся в Идолгу.

- Что, Ванечка, оказывается скверным-то? – место или твоя езда?! – допекаю я за обедом провинившегося. Товарищи меня поддерживают, и Ванечке дается генеральная головомойка…

- А ведь Сергей Палыч правду тогда сказал, что Ванечка только и горазд на то, чтобы с девками в монашки играть, – заключает Василий Капитонович.

- Да! Уж на это он горазд, – подхватывает Сережа.

- Оно и понятно: бурьянов там нет, да и зверь крупнее, – под общий хохот довершает Алеша поражение в конец забитого, сконфуженного Ванечки…

МОРДОВСКИЕ ВОЛКИ

Томилась и ныла во мне вся душа…

(Из того же романса)

До половины сентября в осень 1887 года стояла засуха и такие жары, как в июле, так что возможно было делать лишь ранние утренние и вечерние поля. С половины же сентября полили дожди, земля раскисла и на пашне стало, что в твоем болоте.

Однако, несмотря на неблагоприятство погоды, на то, что по обыкновению здорово не таланило, и на то, что, начав езду в многолюдной компании, со стаей в 44 собаки, при 12 сворах, продолжать и кончать пришлось лишь в обществе одного товарища, в самый разгар езды, волею судеб, вернувшегося с Сахалина, – при 10 смычках и 5-6 сворах, все же потешились так, как никогда еще.

Главною причиной этому служило исключительно большое количество зайца, отменно хорошая работа гончих и дальний отъезд от Саратова на два с лишком месяца.

От зайца так просто караул приходилось кричать!..

Как, часов в 9-10 утра, набросят выжлят, так и голосят они, почти без смолку, до 4-5 вечера. В езде же погорячились малость, так что даже старые, никогда не подбивавшиеся собаки, заслабели, и их приходилось по несколько дней оставлять для отдыха на квартире, а молодым, по 1-й осени, полу-Мажа-ровским (Николая Васильевича Мажарова) и горя мало: даже тела сдали не особенно, даром что почти всегда впереди и в полазе, и в гону!..

Захватило ненастье нас в песчанке, где Саратовский уезд клином врезывается в Аткарский, сопутствовало в Петровский уезд, на границу Вольского, и так-таки, в двадцатых числах октября, загнало домой…

По случаю этого проклятого ненастья ездить приходилось донельзя безалаберно: льет дождь несколько дней подряд и сидишь все время на квартире; уставится ведро – и закатываешь без дневок.

Безалаберность эта, конечно, не могла не отозваться скверно на скачке борзых, и в общем скакали они у нас в эту осень зело скверно. Проуживать приходилось столько, как тоже, пожалуй, никогда, но виною этому, повторяю, не собаки, а свинская погода и наша, по сему случаю, безалаберная и тяжелая езда.

Иной раз видишь, что собаки устали, следует передневать и дать им отдохнуть, а тут, как нарочно, – хорошенькая погодка, ну и не вытерпишь: отберешь позаслабевших выжлят, особенно уставших борзых и оставишь их дома, а с остальными – на коней и в поле. Глядь – в результате несколько скверно протравленных русачков…

В конце же концов взято зайцев такое количество, о котором прежде (прежние осени не далее 10 лет назад) даже и помыслить не смели; прибавив же к этому десяточка четыре с половиною кумушек да десятка полтора куманьков, в общем-то, несмотря на все мерзости, и получается исключительное довольство осенью 1887 года.

Побывав во многих местах, наконец попадаем мы с Сереженькой 3 октября к мордвам и водворяемся в большом мордовском селе Оркине, Кучугурытоже, недалеко от границы Петровского уезда, и на некоторое время окунаемся в страшную грязь. Как ни моют, как ни скоблят, как ни кричи наш «Пикарь» Николай на мордовок, а все-таки квартира походит более на свиной хлев, чем на человеческое жилище. Зато фургонщик, мордвин Пимен, попав к своим, в свою родную грязь, блаженствует, любезничая и заигрывая с мордовками. Большинство мордовок высоки, стройны, из них много красивых, и есть до того хорошенькие, что даже старик доезжачий и тот заглядывается, разевая от удивления рот до ушей. Костюм их, состоящий из одной узкой белой, расшитой рубахи с фартуком, носимом сзади и имеющим сообразно этому название, противоположное переднику, уж очень рельефно обрисовывая формы, некоторое время приводит нас в смущение, а Сереже даже навевает скверные сны, но затем попривыкли и к грязи, и к костюму.

Насколько миловидны мордовки, настолько же безобразны мордвины со своими грязными космами на головах, линючими, жиденькими, торчащими бороденками и усами, в каких-то особого покроя безобразных шапках. Зато все почти поголовно мордвины охотники, охотятся особым, весьма своеобразным способом и уничтожают массу зайца. Способ этот заключается в том, что партия мордвов, иногда в несколько сот человек, вооруженная по преимуществу палками, а если у кого есть ружья, то и ими, захватив с собою елико возможно большое количество всякого рода собак, в недалеком друг от друга расстоянии, чуть не рука об руку, – заравнивается островом, губя зайца сотнями. Красный же зверь мордовским способом добывается лишь в редких, исключительных случаях, но часто, тревожимый этими экскурсиями, делается столь сторожек, что лиса при первом порсканий норится, а волк улепетывает врассыпную, по преимуществу в чистые поля.

Несмотря на то, что под Оркиным хороших мест нет, по случаю сломавшегося у фургона колеса нам там пришлось задержаться. 5 числа учиняем дневку и отправляемся на осмотр мест и розыски волков: я с доезжачим – к Красной Речке и Гремячке, а Тимофей – в Петровский уезд, но толку нигде не добиваемся. «Трех волков часто видаем, иной раз слышим вой», – говорят обыватели. Ясно, что поблизости где-то есть выводок, но народ столь бестолков, что даже приблизительного указания не делает. Ничего не дает и вечерняя подвывка…

6 числа денек выдался недурной: красный, но не жаркий и не особенно ветреный.

Прихватив несколько человек верховых кричан, коими перехватываем узенькую перемычку, на которой травить нельзя, 17-ю гончими берем лес между Яругой и Красной Речкой.

С наброса выжлята разбились по зайцам, и псари долго-таки там с ними повозились, сбивая; когда же пошли дальше, то натекли лису, выставили на Сережу, а у того свора захлестнулась, кума вернулась назад, стая скололась, подхватила русака, на чутьях вынесла его, затем – беляка, другого русака, – и началась развеселая травля.

- Ту его, косого!.. Так его, ну-ка, ну его!.. – и тому подобные возгласы борзятников раздаются почти непрерывно.

- Стой, гончие! Стой!!. Дошел, дошел! Ого-го – го! – сбивает Антошка дружно голосящих выжлят, едва те выставят косого на опушку. – Сюда-сюда-сюда! Ого-го-го-го! – подзывает Виссарион, а через 5 минут та же история: заяц в поле, стая останавливается и снова набрасывается.

Тешьтесь, охотничьи душеньки, вовсю, – таких деньков немного бывает!..

Собравшиеся поглазеть мордвы в восторге неописанном. Первые зайцы живо попадают в торока, но чем дальше, тем дольше терпят. Вот один ускользнул у Петра… Малость годя другой – у Тимофея.. Устали собачки, нужно бы вызывать, да хочется дойти остров! Все чаще и чаще проуживают, под конец едва успевая брать собак на своры. Одного меня пока Бог милует!.. Но вот остров и пройден…

После коротенького отдыха берем следующий остров. Стая работает скверно; борзые скачут еще хуже. Подъехавшие краснореченские мужики с 2 выборзками просят попужать волков, которые, в количестве 3 штук, держатся под самой деревней.

- Там и лисиц, ваше высокоблагородие, много, – подзадоривает один из краснореченцев.

- Мы вчера там гоняли: одного волка видали да несколько лисиц, – заявляет мордвин.

Так как время в запасе еще есть, то, послав Виссариона набросить от самых крестьянских гумен, что на задах Красной Речки, 4 своры размещаю на взлобке, по скотопрогонной дороге, а пятую – Андрея – посылаю на материка в степь от Петровского уезда. Туда же едут и мужики с выборзками.

Едва успела стая по чему-то, с самого почти наброса, помкнуть, как материк шумовым дернул во все ноги через скотопрогон (ширина скотопрогона сажен 15) между Тимофеем и Петром, и прежде чем собаки приспели, волк был уже в другой опушке и кубарем слетел с обрыва; одновременно с тем доскакавшие до обрыва обе своры, сгрудившись по краю его, стали…

Стая в это время горячо вела вперед. Вот вынеслась старушка-кумушка и врезалась в середину гурта овец. Овцы брызнули врассыпную, а кума стоит да слушает и лишь тогда повертывает в остров, когда за нею бросается с дубиной пастух. Не успела кума скрыться в опушке, как, под рев стаи, выскакивает матерая волчица. Пастухи поднимают крик; волчица, изломя ногу, повертывает назад (кабы не гурт, то и лиса, и волк пошли бы прямо на Андрея, стоявшего около 1/2 версты от места их выхода) и бежит вдоль опушки назад. Выскочивший выжлятник отрезывает ее от острова и, заставив бежать в степь, начинает сбивать стаю. Волчица натыкается на мужиков с выборзками: волкообразный кобель довольно пристально принимается щипать за гачи; сука не присовывается; мужики, зевая во всю глотку и напрасно размахивая руками и ногами, во всю силу своих кляч скачут за зверем, с каждым мигом все отдаляющимся. На крик их во всю силу резвой калмыцкой кобылы, толкает Андрей. Лошадь резвая, свора надежная, степь – хоть шаром покати!.. Молодые – Ермак со Славной – воззрившись в мужицкого кобеля, в это время щипать переставшего и несколько от волка отставшего, значительно оторвавшись от старика Османа, плотно накрывают и кладут выборзка, а утекающего действительного волка помечает лишь Осман (Андрей скакал несколько впоперек волчицы), наддает, приспевает и с разлета кладет. Андрей самую малость не поспевает. Стряхнув кобеля, волк идет. Кобель снова его останавливает, Андрей снова не поспевает (уж больно горячо толкнул с места, и кобыла задохнулась) – и так несколько раз, причем раз от разу Осман берет все слабее и слабее, а кобыла скакала все тупее и тупее. Ермак со Славной подравнялись, лишь когда пошли высокие густые ржаные жнивы, и охотник уже не смог указать им Османа с волком, а проскакав верст 6, повернул и на рысях поехал назад.

Только миновал жнива Андрей, как увидал, что мужики травят прибылого волка. Несется во все ноги туда, оставив сильно зарьявших своих собак далеко позади. С каждым машком передохнувшей кобылы расстояние сокращалось.

- Ну, этого на лошади возьму! – думает разгоряченный охотник, не замечая впереди громадного врага. Вот уже совсем близко… но в это время, отряхнувшись в последний раз на докучливого выборзка, волчонок скрывается в бараке… Опять зря версты три проскакал!

Выборзок ушел к мужикам, а Андрей без собак шагом едет к острову. Глядь – вправе, саженях в 50, еще прибылой бежит… И этого провожает скачкой в тот же овраг, куда ушел первый прибылой…

Подъехав к мужикам, посылает одного из них доложить мне, что в острове выводок волков, рассчитывая, что так как до заката солнца еще нескоро, то я велю завести и снова метнуть стаю; но не отъехали мужики и 20 сажен, как вскакивает матерый русак, собаки бросаются, и начинается травля; пока же проуженный косой с угонок удирает к оврагу, мы уходим домой, так как о волках находимся в неведении, а за отставшим охотником посылаем верхом мордвина. Мордвин, встретив Андреева посланного, возвращается к Андрею, и все уже вместе догоняют нас лишь незадолго перед сумерками, уже далеко от острова… Еще мужики видели, как 2 прибылых гумнами пробрались в тот же овраг, куда Андрей прогнал и первых двух.

- А все-таки службу земскую исполнили (мы получаем субсидию от Саратовского уездного земства на предмет уничтожения волков), угнав волков в Петровский уезд! – острит Сережа.

- Ну уж сторонка, – ворчит доезжачий, – выводок у них на задах, а они, черти, не знают!..

- Да они, дяденька, завсегда у нас тут выводятся и, почитай, кажинный день воют, – вовремя сообщает какой-то парень.

- И завсегда, ваше высокоблагородие, бягут у степь, потому мы там яму ничаво поделать ня можем, – добавляет пожилой мордвин, ездивший весь день в качестве зрителя.

- Одно слово – мордовские волки! – делает заключение Тимофей, свертывая собачью ножку…


В.Дмитриев.    Журнал «Природа и Охота», 1888 год

размещено на http://hornmaster.ru [ 19 Июля 2012 г. ]


Все материалы


...Если охота предполагается на чуткого красного зверя, то лазы следует занимать, соблюдая тишину. Вдоль опушки ходить в таком случае не годится: зверь, в особенности шумовой, который идет часто очень тихо, может зачуять след и свиться с лаза; гораздо лучше идти на лаз подальше от опушки и становиться на место, подходя под прямым углом или вообще так, чтобы собственным следом не отшибить зверя. Без сомнения, лучшими лазами надо считать те, которые находятся по ветру из острова; ...  Далее...


МАСТЕРСКАЯ ОХОТНИЧЬИХ РОГОВЪ

"Мастерская охотничьих роговЪ"
В. Головешко и П. Чукавина

Все права защищены. Санкт-Петербург. 2010 год