Минувшие дни... То опавшими листьями
Недвижно лежите, укрыты порошами...

АрхивЪ

"Охота князя Г.Ф. Барятинского"

Русские охотничьи традиции Мастерская охотничьих рогвЪОб одном из замечательных охотников-любителей второй половины XVIII века (1762 указ о вольности дворянства) князе Гавриле Федоровиче Барятинском, мы имеем превосходный рассказ, записанный со слов жены его княгини Ф.Ф. Барятинской. Этот рассказ так живо рисует любопытный сильный характер старого князя охотника, дает такую яркую картину провинциальной помещичьей жизни, объясняя развитие всепоглощающей страсти к охоте, что мы не можем не привести его здесь с небольшим пропуском.
«Покойный мой князь Гаврила Федорович, – рассказывала княгиня Ф.Ф. Барятинская – «был человек серьезный: редко шутил, еще реже смеялся и лишнего слова не говаривал. Смолоду служил он в военной и, видно, привык командовать. Если что обдумает и прикажет, тому быть непременно, однакож был не своенравен и не сердит, и что ему не говорили, все, бывало, выслушает терпеливо. Лет пятьдесят слишком жили мы вместе, не поссорившись ни разу; да я и не видывала чтобы он с кем ссорился, или за что-нибудь выходил из себя. Людей и крестьян никогда не наказывал и наказывать не приказывал, кроме за кражу леса… За одно на меня, в первые годы замужества, бывал в недовольствии: поедет в отъезжее поле на неделю или больше, мне станет скучненько, да и за него страх возьмет, мало ли что случиться может. Я погрущу иногда и поплачу, и как возвратится, начну ему выговаривать, а он, мой сердечный, и понадуется – слова не скажет. После я уж привыкла, да и дела прибавилось: стали рожаться детки, так я его и не тревожила. Бывало в угоду ему, и сама речь заведу об охоте, а ему и любо: «Вот – говорит – Феня и ты полевать собираешься. У него только и было две охоты: к лесу да к полеванию с собаками. Лес берег он, как глаз: никто не смей срубить прутика, а до собак такой охотник, что и Боже сохрани. Любил и хороших лошадей, только не хвастался ими, не то, что собаками, и на показ соседям возить не приказывал. У нас их было очень много, все свои, – Плавицкого завода, все пегие да белые, если же приведут другой какой шерсти, то всех раздарит: продавать не любил: «Что, де, я за барышник». Правду сказать и не для чего было: с 2500 десятин получали мы тысяч 12: все было свое, денег куча – девать некуда. Кой когда еще посылали в Серпейск бедным родным на помощь: да в Кострому либо в Курляндию за борзыми собаками, о которых писали старые приятели, что уж очень хороши: да тут не велика была трата. Ловчий Моисей возил их мало, сказывая, тамошние собаки больше грузны и против наших ничего не стоят. Один раз только угодил он покойному князю: привез какую-то большую собаку, отца «Зверева» (собаки «Зверь»: это был известный в свое время всем охотникам «Рид-кан», выписанный Курляндским помещиком Блюмом из Ирландии и присланный им в подарок князю в 1779 г. – собака необыкновенной величины, силы, резвости и красоты) , да и та у нас прожила не больше двух лет: убилась за лисицею. Князь хоть и тужил, да не очень, говорил: «Дети остались лучше». В самом деле, «Зверь» от этой собаки вышел такой хороший, что охотники издалека приезжали смотреть на него, да и писали из Петербурга, чтобы его непременно прислать туда к графу З (Завадскому?) или В, право сказать не умею.

Мой покойный князь говорил, что лучше этой собаки в целом свете родиться не сможет, а он очень был знающ; жалел очень, что она досталась ему под старость. «Кабы смолоду» – говорил он – «всех волков в целом наместничестве перетравил бы в одну ночь». Я было сначала и порадовалась, что так говорил он, – думала про себя, что верно больше на охоту ездить не хочет: под семьдесят лет пора успокоиться; не тут то было: чуть прослышит, где волки есть, давай коня да «Зверя», сам на свору – и уж почти всегда притащут за ним какого-нибудь монстра, а я тому будто радуюсь: что с ним будешь делать! Один раз князь очень напугал нас удальством своим, так что дочери Маше сделалось даже дурно. Вот как это случилось: приехали к нам гостить племянники Михайло да князь Дмитрий на Покров день. Всякий год в это время заезжали они к нам в Жукове с Лебедянской ярмарки. Приговорят, бывало, с собою знакомых соседей да приведут борзых собак. Тут и начнутся у них полевания, а после разговоры да споры об охоте, а мой князь на молодежь и радуется; только уж никому хвастнуть не дает, тотчас остановит: красных слов покойник не любил. Вот однажды как-то было ему не по себе, целый вечер сидел насупившись, не пошел за стол к ужину и уж хотел опочивать, как вдруг нелегкая принесла псаря Никиту да охотника Самсонку Портного: «В Яхонтовском лесу волки порезали у мужиков поросят и сдались в Требунский». Вот у моего князя куда и немочь девалась: «Позвать Моисея! Позвать Петрушку Горячева! Послать на село за Филькой Кизильдеевым!» Вот и собрались охотники. Ловчему Моисею князь приказал до рассвета быть с гончими в Требуховском лесу, да стоять смирно и гончих держать на смычках, чтобы ни одна не вякнула, покамест не пришлет стремянного приказом бросать их в остров: а Горячев с Кизильдеевым послать в заезд от Донского тракта и наказать не болтать громко дорогой, а пуще не горланить песен, чтобы не взбудить зверя. А мы, де, с компанией заедем от Кудрявшинских и станем на перелазе. С тем людей отпустил; остальное, де, смекнут сами. Всю эту ночь мой сердечный глаз с глазом не смыкал и только часа на три поуспокоился; встал с петухов и всю компанию перебудил. Пора, де, под остров; а линейка у балкона уж с час дожидалась; только что глотнули по чашке чая да и отправились. Уж я рада была, что хотя в экипаже под остров поехали и этакую даль не вздумалось ехать верхом, верст с десять будет».

Рассказ княгини дополняет князь Д.А. Барятинский, участвовавший в этой охоте старого князя Гаврилы Федоровича:

«Мы подъехали, – говорит он, – к острову на самом рассвете. Дядя Г.Ф. пересел с линейки на своего «Толкача» и разослал всех нас по перелазам, приказав не терять друг друга из вида и стоять смирно, и если бы даже вскочил из-под ног заяц или лисица, то отнюдь не атукать и не люлюкать. Стремянного отправил к ловчему с приказом бросать гончих, а сам остался один у куста и с одним «Зверем», другие собаки увязались за стремянным. Вот мы стали по своим местам, далече от дяди, так что он едва был нам виден; бросили гончих; через минуту они закипели по зрячему и повели назад, но вдруг смолкли, как будто сгоняли зайца. Впрочем нам гоньбу и слышать было трудно: Требунский лес был тогда не то, что теперь, а настоящий бор, дебр непроходимая; ныне однодворцы весь вырубили, одни кусты остались. Вот мы ждем да подождем: гоньбы не слышно, и ни один охотник не трогается с места. Я посматриваю: вдруг вижу А.Я. Кошкин, который стоял у меня слева, охотника через два, опрометью бросился в сторону и замахал картузом. «Красный зверь! – подумал я и притаился в кусту, рассчитывая, что Антон Яковлевич нетерпелив и в поле зверя не выпустит, так он будет искать другого лаза и наверно побежит на меня или на дядюшку. Так и случилось: матерый волк из опушки бросился на Кошкина, но этот, не выждав, заулюлюкал и покатил прямо за ним в опушку, да и наткнулся глазом на сук. Подумаешь, что делает охота! Глаз завязал платком и все поле проездил, как ни в чем не бывало: а сколько раз дядя уговаривал его. чтобы унялся. »Вот ты, братец, не доезжачий! – толковал он. Между тем, как я берег зверя да посматривал на охотников, гончие стали слышнее к стороне дяди, и вот он вдруг понесся к Малинкам, забирая вправо, а перед ним машет «Зверь». «Недаром, – подумал я, – «Старичок хватил на перерез: волк пошел в чистое, надобно за ним; я замахал картузом Михею с Кизильдеевым, и все мы, один за другим, поскакали за дядюшкой: а его чуть-чуть видно, и он все забирает вправо. Версты три или больше по нем скакали; лошадь у меня попритупела, и охотники меня обскакали, однакож я держался за ними не очень вдалеке. Странно показалось мне, что дядюшка гонит шибко, а волка не видно; да старичок-то посмышленее был нас: он смекнул, что серый будет пробираться лощинкою, и сам норовил к вершине. Так и вышло: скоро из лощины показался волк, преогромный, а за ним, саженях во ста, несется «Зверь» и все усиливает помаленьку, а дядюшка скачет и поминутно погоняет «Толкача» арапником. Вот мы давай улюлюкать и показывать собакам; на ту пору, как нарочно, ни одна не воззрится и от стремени не отрыскивает, а только прыгает. Глядим «Зверь» уж и не очень далеко от серого, но думаем: нет этот гость не по нашей трапезе. Где одной собаке остановить в угон такого выходца! Однако же, «Зверь» все ближе и ближе к волку, да как вдруг изловчится, хвать его за гачи, и оба на дыбы!.. а дядюшка тут как тут – с Толкача долой и прямо к волку. Мы спустились в овражек и только что выбрались, глядь, «Зверь» висит у него на горле. Прежде всех подскакал Кизильдеев и вынимает нож, а старик проговорить от усталости не может и только машет головой, чтоб не трогал, а просто струнил. Тут подоспели я и Михей и сострунили волка, дядю же Г.Ф. кажется, сняли с него почти без памяти, а руки насилу развели: так на ушах у волка и застряли. Тут же послали ему плащ; долго лежал; насилу отдохнул. – Словом, собака была – чудо!».


Б.И. Марков.

размещено на http://hornmaster.ru [ 19 Июля 2012 г. ]


Все материалы


...Если охота предполагается на чуткого красного зверя, то лазы следует занимать, соблюдая тишину. Вдоль опушки ходить в таком случае не годится: зверь, в особенности шумовой, который идет часто очень тихо, может зачуять след и свиться с лаза; гораздо лучше идти на лаз подальше от опушки и становиться на место, подходя под прямым углом или вообще так, чтобы собственным следом не отшибить зверя. Без сомнения, лучшими лазами надо считать те, которые находятся по ветру из острова; ...  Далее...


МАСТЕРСКАЯ ОХОТНИЧЬИХ РОГОВЪ

"Мастерская охотничьих роговЪ"
В. Головешко и П. Чукавина

Все права защищены. Санкт-Петербург. 2010 год