Минувшие дни... То опавшими листьями
Недвижно лежите, укрыты порошами...

АрхивЪ

"Псовая охота"

I

Мы приехали к помещику Ш., одному из богатых, крупных землевладельцев, – что редко бывает в настоящее время, еще не порабощенных Мастерская охотничьих роговЪдворянским банком, – провести недельку-другую в его роскошной усадьбе и поохотиться, как говорится, всласть. День нашего приезда совпал как раз с кануном первого сентября – с законным сроком охотничьего долготерпения. Ведь всем известно, что до этого желанного дня всякие травли дикого зверя строго запрещены законом.
В тот же день, вечером, назначено было первое охотничье совещание и рассмотрение планов целого ряда последующих охот, чуть ли не на весь осенний сезон.

Все собрались в роскошной столовой замка. Дом был построен в старогерманском стиле – с башнями, гербами над входами и многими причудами, а потому название замок очень к нему подходило, хотя дело происходило в Пензенской губернии.

Сам хозяин – человек молодой и энергичный, хозяйка тоже… Дом поставлен на барскую ногу. Порядок во всем образцовый, а потому и совещание наше носило характер серьезный и основательный.

Во-первых, тщательно рассмотрены были планы и кроки местностей для предстоящего наезда, установлена последовательность, с которой надо было брать острова, определены пункты сборов и бивуаков. Душою заседания был, конечно, опытный и лихо знающий свое дело заведующий всею охотою Б.

Глядя на его огромную, приземистую фигуру, в казакине из грубого верблюжьего сукна, с кинжалом на простом ременном поясе, кто бы мог подумать, что в душе этого человека скрыты целые сокровища знания и опыта? Он горячо и с уверенностью объяснял все, что нам предстоит. Он уже целую неделю заганивал лихих кабардинских скакунов на рекогносцировках, обскакал чуть ли не пол-уезда, вынюхал все лесные закоулки, знает наизусть, где сидит заяц, где лисица, сколько их в каждом островке, где приютились волчьи выводки, – одним словом, ни один градоначальник не мог бы так хорошо знать вверенное ему двуногое население города, как Б. знал все пушное, четвероногое. Старые, опытные немвроды только хмурили брови и пощипывали концы седых усов, слушая его россказни и обещания, молодежь захлебывалась от восторга и нетерпения, а Б. так и разжигал своими докладами:

- Под Татарскою кручею, ваше сиятельство, – говорил он, тыча пальцем в замысловатый чертеж собственного изготовления, – мы «возьмем» четырнадцать зайцев и трех лисиц. Отсюда перейдем на Мароуткины поросли: тут немного – всего зайцев пяток… Лисиц нету… Была пара, да на прошлой неделе перебралась в Урачи. Эту захватим, даст Бог, во вторник. Из порослей прямо на Лукьянове, там зайцев тридцать три, из них до десяти матерых; лисиц обозначилось девять штук. Забрав оныя, мы идем…

- Позвольте, – перебивает хозяин, – после порослей надо привал… Где у вас назначен бивуак?..

- Не рано ли! – угрюмо косит в его сторону докладчик. Начинаются довольно энергичные прения. Дело в том, что хотя и полагается после привала продолжать охоту, но заведующий очень хорошо знает, что какая же это охота после настоящего привала, да еще в день почина охоты. Знает он также, какие инструкции даны поварам и буфетчикам, какой кулинарный обоз готовится к утреннему выезду, и крепко держится за Лукьяновский остров.

- После Лукьянова мы идем на Мартынову балку… Но это была уже военная хитрость опытного сердцеведа. Из страха, чтобы не повели их еще дальше за один раз, ему уступают Лукьянове, но зато после уже – шабаш! – привал, а там, после, что Бог даст.

Б. доволен, но принимает вид недовольного, и даже про себя, но умышленно вслух, ворчит: – Так нельзя! Уж или охотиться, или бражничать, а то это одна профанация…

Совещание окончилось часов около девяти – надо поужинать и раньше ложиться спать… Завтра ведь чуть свет выступает охота на место, надо пройти на конях верст по крайней мере с пятнадцать. Стая гончих ушла с ночи с доезжачим и выжлятниками. Господа выедут попозже немного, в экипажах, прямо на указанное место.

II

Все расходятся по своим комнатам, а так как вы, читатель, завтра на охоту не собираетесь и вам в постель еще рано, то я, пользуясь таким удобным случаем, постараюсь познакомить вас с самою сутью дела – с организацией настоящей хорошей псовой охоты, с ее свойствами, – одним словом, со всем тем, что не только охотнику, но и всякому прочему гражданину своего отечества знать не мешает.

Псовая охота ведется двумя резко отличающимися группами: группою гончих и группою борзых. Условия полевой работы этих групп настолько различны между собою, что для каждой опыт выработал свои законы и правила. Чтобы поймать зверя, надо прежде его разыскать и выгнать из леса. Это дело гончих. Поэтому гончие собаки должны быть чутки, злобны, неутомимы и обладать звонкими голосами – это опера охоты. Конечно, зайцы и лисицы не большие любители вокального искусства и стараются изо всех сил удрать подальше, а дальше – опушка и за нею тихое, привольное поле. Но в этом поле, притаясь за кустами, за случайными стогами, в складках местности таится балет: легконогие, стройные борзые, зоркие и резвые до пределов воображения – эти уже разом, с угона, настигают озадаченного зверя и берут его прямо за загривок. Поэтому и главнейшие качества борзых – зоркость, резвость, хватка… Чутья от них никакого не требуется и особенных умственных качеств тоже, что еще более оправдывает наше сравнение с балетом. Конечно, руководят всеми этими собачьими инстинктами и свойствами люди, они же и пользуются плодами побед. Первыми, то есть гончими, руководит доезжачий со своими помошниками-выжлятниками, вторыми – борзыми – заведуют псари-борзятники. Первые должны быть очень заметны во время работы, в глаза бросаться своим видом, чтобы не теряться из вида в лесных трущобах, а потому одеты в ярко-красные костюмы и сидят на серых конях; вторые должны быть совсем незаметны до момента спуска своры, а потому сидят на конях темных мастей и одеты в темноцветные казакины.

Псовая охота выработала свой собственный язык, и его надо знать, во-первых, для того, чтобы понимать самому охотничьи разговоры, а главное – рассказы… Ах, какие интересные бывают охотничьи рассказы, и главное – что все это самая сущая правда! Кроме того, чтоб и самому не показаться профаном, сболтнув что-нибудь не по-охотничьи. Это может серьезно испортить репутацию…

Вот и познакомимся хотя бы с главнейшими охотничьими выражениями. Поймать зверя – это профанация, потому что зверя берут, например: я взял там-то двух зайцев. Но это относится к борзым. Если же доезжачий примет зверя из-под гончих, в лесной чаше, то он не взял, а сгонял – это уже большая разница. Про голову собаки говорят, что у нее не нос, не рот, а шипец. Цвет собаки и густота шерсти у борзой – псовина, у гончей – крас… Хвостов на охоте вовсе нет ни у кого, потому что то, что мы обыкновенно называем хвостом, то у борзой – правило, у гончей – гон, у волка – полено, у лисицы – труба, у зайца – цветок, у козы – салфетка, у лошади – махальце, у самого охотника… виноват: у самого охотника совсем нет хвоста…

Собак гончих не пускают в лес, а набрасывают в остров. Семья волчья называется гнездом, и чтобы разыскать резиденцию такого воровского притона, надо подвыть гнездо, то есть, подражая волчьему голосу, заставить откликнуться на этот предательский зов всех членов хищного семейства и узнать их всех по голосам. Звери все разделяются на прибылых и матерых. Первые – это еще малоопытная молодежь, не успевшая еще обзавестись семьями; вторые – это уже патриархи, отцы семейств, а потому уже настолько бывалые и опытные, что с ними надо серьезно повозиться, да и сила матерых и их резвость далеко выше силы и резвости молодежи, и манера не та. Например. Вылетает из-под гончих на опушку прибылой заяц… Он заложил уши, даже глаза прищурил и несется без памяти вперед, часто прямо даже навстречу спущенным со своры борзым. Матерый скачет степенно, уши торчат вверх «конем», глаза зорко глядят по сторонам… Этот когда уже поддает полного хода, так уж именно в свое время, и поймать такого не всякая свора поймает – разве уж резвость у собак первоклассная. Все это относится и к волку.

Стая гончих – это душа охоты. Гончие требуют усиленной дрессировки; дисциплина в стае – все! Хороший доезжачий – большая редкость, а такой, как наш Петр Яковлевич, – положительно феномен. Это очень видный, красивый брюнет лейб-гусарского типа, – не то цыган, не то итальянский баритон из оперы. У него в ведении стая почти во сто голов, и как эта стая выучена своему делу! Он знает каждую собаку, как не всякий отец своих детей. Он узнает их всех не только издали, по виду, но даже различает по голосам. Ходят они у него без смычков (смычком называется пара собак, связанных вместе за ошейники коротким ремнем). Это стеснение для таких образованных собак, как вверенные Петру Яковлевичу, совершенно излишне… По его голосу: «в стаю!» – все гончие мигом собираются в плотную кучу, останавливаются неподвижно и смотрят хозяину в глаза в ожидании приказа. «Стая вперед!» – и стая движется сплошною колонною. «Стой!» – и все остановились как вкопанные. Поставив стаю в одном углу обширного двора, сам доезжачий переходит в противоположный угол и вызывает к себе всех собак поодиночке, перекликая по именам. В лесу, в самый разгар гона, когда собаки разбросались по чаще и заливаются на разные голоса, так что стон стоит над лесом, лишь только прозвучит призывный рог доезжачего, концерт смолкает моментально, и через какие-нибудь полторы, много две минуты, вся стая покорно собирается к ногам серого Османа – великолепного кабардинца, что ходит под седлом Петра Яковлевича.

От доезжачего требуется большая сметка, лихость и уменье ездить верхом: ему часто приходится в карьер проскакивать такие трущобы, что другой и пешком не продерется. В этой бешеной скачке доезжачему приходится не на шутку рисковать своею головою. Он, как бес, красным пятном то там, то сям мелькает в лесной чаше, его голос соперничает с гомоном и лаем стаи… Звуки рога, особенно как подаст по красному зверю, заставляют усиленно биться сердца борзятников, настораживать зрение и приподниматься на стременах.

Дрессировка борзых гораздо легче. Собственно говоря, им никакой дрессировки не полагается. Непокорных и драчливых дома усмиряет хлесткий арапник дежурного псаря, а для охоты нужно только увидать и догнать. Свору спустят вовремя, укажут зверя также вовремя… Скачи и хватай!.. Не велика наука! Сам борзятник тоже должен быть зорок и смел в седле: скакать ведь приходится тоже сломя голову, не разбирая дороги, и, нагнав собак как раз в том момент, когда они хватили зверя, прямо им на голову свалиться с седла и принять добычу, пока собаки не разорвали ее в клочья и не проглотили мигом. Борзятник, подскакав, грозно орет «отрышь!», вырывает зайца или лисицу прямо из зубов, прокалывает добычу кинжалом и приторачивает к седлу. Затем он снова берет своих собак на свору и едет шагом на назначенное ему место. Вы обратите внимание, дорогие читатели, что я стараюсь, по возможности, пояснять мой рассказ рисунками, а потому простите мне краткость рассказа и даже многие недомолвки.

Бывают случаи, когда борзятнику и его собакам приходится трудновато, это когда попадется хороший волк, да еще вдобавок матерый. Тут и собаки, и охотники, держи ухо востро! Начинается борьба, да какая! Зверь силен и ловок, вооружен сильными челюстями, кровь льется рекою. Побежденные собаки могут выпустить страшного хищника – это великий позор!.. Надо быстро прийти на помошь псам, самому ввязаться в драку и выручить собак ловким ударом кинжала… А то бывает приказ взять волка живьем, что называется – сострунить. Для этого охотник, пользуясь удобным моментом, когда собаки взялись дружно, падает на волка сверху, хватает его за уши, закладывает ему между челюстей толстую рукоять арапника и другим его концом туго-натуго стягивает челюсти; тогда остается только связать ноги, что дело уже сравнительно легкое, и пленник без движения лежит покорно в ногах у победителя. Брать зверя живьем надо для пополнения зверинца при охотничьих дворах, для садок, для практических занятий: для подготовки молодых собак в свободное от охоты время, то есть с чисто педагогической целью.

Садки устраиваются на больших дворах, обнесенных высокими стенами; волка привозят в особенно устроенном ящике, который довольно только дернуть издали за веревку, чтобы он распался крестом и заключенный в нем зверь сразу бы очутился на свободе. Для первых уроков собак пускают на волка соструненного, то есть лишенного возможности кусаться; далее, при следующих уроках, зверя расструнивают, дают возможность более опасного сопротивления… Это, говорят, хорошо для собак – «злобить» их и вызывает мстительность. Понятно, что положение зверя при таких уроках самое печальное… Хотя и с научною целью, но его рвут и терзают бесчеловечно, и после лекции вновь, еле живого, запирают в ящик и везут в волчатник, где ему заливают кровавые раны целебным веществом и кормят овсянкою с кониною, чтобы поправить для дальнейших опытов в собачьей школе.

Представляемое садками зрелище, конечно, отвратительное и не может служить предметом публичных представлений, хотя, к сожалению, не все это понимают ясно; но эти самые садки для обучения и дрессировки, конечно, необходимы, и если вы задались целью иметь хорошую охоту, то излишнюю сентиментальность надо отбросить в сторону.

Теперь, господа, когда вы с помощью моего короткого рассказа и рисунков несколько подготовились к делу, приступаю к продолжению повествования, прерванного отходом к мирному сну наших охотников.

III

Было чудесное осеннее утро, когда я вышел на крыльцо. Кухонный обоз еще снаряжался; буфетчик и повара усиленно хлопотали, укладывая на дроги тяжелые ящики с посудою и провизией… Запряженные в «долгуши» – специальные экипажи по здешним дорогам – лихие полукровные тройки нетерпеливо рыли землю, фыркали и топтались на месте, едва сдерживаемые кучерами.

Громадное село со своей белою церковью словно тонуло в золотисто-розовом утреннем тумане… Дышалось легко. Сила и бодрость чувствовались в отдохнувшем теле…

Скоро и все собрались, и на всех лицах отражалось хорошее, здоровое настроение духа…

Дамы явились в полном охотничьем туалете – в амазонках на кавказских поясах и даже с золочеными рогами через плечо… Это им было очень к лицу…

Разместились на долгушах и тронулись в путь… Застоявшиеся тройки рвались и шли, что называется, на вожжах; пыли не было после легкого дождя; необозримые жнива сверкали утреннею росою… И серою лентою, то спускаясь в низины, то снова поднимаясь, вилась в этом золотом поле плотно укатанная проселочная дорога… Вон вдали синеет полоса леса, за ним опять – необозримые равнины полей… там еле сверкает точка далекого храма… там, в море зелени, белеют крыши помещичьей усадьбы – и опять поля… поля…

Хорошо!..

Часть гона – и мы его почти не заметили… кони взмылились, а рыси не сдают, даже норовят подхватить. Взяли напрямик, без дороги… Тяжело врезались колеса в целину, глубокий след режут, а тройкам хоть бы что… только пофыркивают…

Впереди из оврага выезжает всадник и машет нам рукою… Далеко он, а все-таки как не узнать нашего Б.? Вот он пригнулся и несется нам навстречу на своем светло-гнедом кабардинце… Это с докладом, что у него уже все готово, и точным указанием, где ждут борзятники с господскими сворами и лошадьми. Под самым лесом, у опушки, мелькают ярко-красные точки: там на посту доезжачий с выжлятниками…

Тройки остановились у старого сенного сарая, где из-под навеса выводили нам оседланных коней.

Поговорили, покурили, сели и тронулись на свои посты, беспрекословно повинуясь руководителю – магу и волшебнику Б.

- Я, видите, – подъехал он ко мне, – так распорядился, чтобы лучшую лисицу поставить прямо на самого барона, другую лисицу – на их супругу, третью – на их сестру-с, а на вас…

- Да ведь это Татарская круча… Ведь вы говорили, что здесь только три лисицы и есть, да еще четырнадцать зайцев, – припомнил я его вчерашний доклад.

Б. наклонился ко мне чуть ли не к самому уху и таинственно произнес:

- Сегодня утром, до свету, еще две появились, надо полагать – из Мамоновых пустошей перекочевали…

С полчаса, а то и больше, продолжалась расстановка борзятников со сворами. Б., окончив это дело, исчез в чаще, и скоро мы услыхали его рог, возвещающий, что гончих набрасывают…

Тишина наступила мертвая, но ненадолго… Словно в колокольчик далеко где-то ударила первая гончая… за ней, тоном ниже, другая… там еще и еще, и залилась вовсю сразу напавшая на след горячая стая… Сердца забились тревожнее, глаза так и пронизывают щетину «пожней», каждая борозда, межа, рытвина видна ясно, отчетливо… Зрение как-то обострилось, и все кажется, что вот-вот испуганная шумом в лесу, робко припадая к земле, прячась за кочками, крадется красношерстная лисица…

А стая заливается все звончей и звончей… Вот погнали «по зрячему», вот сбились… вон послышались ободряющие голоса выжлятников, хлопанье бичей… «Го-го-го!.. Собаченьки!..» – самого Петра Яковлевича… И опять все тише и тише. Вот и Б. без шапки, пригнувшись к самой шее коня, выскочил из-за лесного мыска и снова нырнул в гущину…

А! Опять справились, опять гонят, ближе и ближе…

- Улю-лю-лю! – ревел нечеловеческим голосом стремянной Марьи Алексеевны.

Смотрю: она сама, отдав повод, вся раскрасневшаяся от волнения, вынеслась на поляну, наседая чуть не на правила своей спущенной своры…

Стремянной кубарем валится с седла… В его руках что-то вроде меховой муфты, а он эту муфту кинжалом тычет.

Затравили…

- Улю-лю-лю! – слышится гораздо дальше… Там тоже травят…


Каразин Н.Н.  Журнал «Нива», 1898 год.

размещено на http://hornmaster.ru [ 19 Июля 2012 г. ]


Все материалы


...Если охота предполагается на чуткого красного зверя, то лазы следует занимать, соблюдая тишину. Вдоль опушки ходить в таком случае не годится: зверь, в особенности шумовой, который идет часто очень тихо, может зачуять след и свиться с лаза; гораздо лучше идти на лаз подальше от опушки и становиться на место, подходя под прямым углом или вообще так, чтобы собственным следом не отшибить зверя. Без сомнения, лучшими лазами надо считать те, которые находятся по ветру из острова; ...  Далее...


МАСТЕРСКАЯ ОХОТНИЧЬИХ РОГОВЪ

"Мастерская охотничьих роговЪ"
В. Головешко и П. Чукавина

Все права защищены. Санкт-Петербург. 2010 год